Осколки кривого зеркала. Семь литературных историй о довоенном Донецке от писателя Никиты Григорова

Общие сведения

В Донецке понимание литературы всегда было самое возвышенное. Подразумевалось, что писатель должен страдать, а иначе ничего не выйдет. Должны быть лишения, трудности, голод, притеснения со стороны власти, цензура, должна быть мистика: роковые стечения обстоятельств, внезапные прозрения и тайные, всю жизнь довлеющие над гением, проклятия. Писать великую литературу, как это делал, например, Джон Толкин – поздним вечером после дня, полного университетских занятий, домашних обязанностей, а также игр с маленькими детьми; писать, удобно умостившись в кресле – маслянистый свет лампы поддразнивает изнанку правой ноздри – немножко лениво, немножко нехотя, обложившись книгами и картами – такой способ вызывал у знающих донецких литераторов снисходительную и чуть-чуть раздражённую улыбку. Ну сказано же, нельзя.

Неудивительно, что главные герои донецкого литературного пантеона – Гоголь, Булгаков и Бродский – были мистиками и несчастными людьми. Их неудачи и недостатки преподносились исключительно в контексте вечной борьбы ангелов и демонов; их характерные странности были продиктованы высшим пониманием вещей; всё, даже неталантливое из их писаний, аксиоматически провозглашалось гениальным.

«Мастер и Маргарита» Анатолий Меланий

На таком фоне и самим донецким писателям приходилось несладко. Нужна была трагическая внутренняя биография, замоленные, но опасно тлеющие грешки, сны, полные эзотерических символов и как минимум один глаз достаточной длины – чтобы, подобно выросшему из воды перископу, вырваться из океана филистерской обыденности и обозреть Бытие. Без такого набора писателем было стать решительно невозможно. Поэтому каждый из страждущих старался соответствовать – в меру своих интеллектуальных и материальных возможностей.

Кофе-кошка-Мандельштам

Я буду называть её АР. Так в американских комиксах обычно передают гневные или страстные вскрики. АРРРРР!!! Жена богатого мужа, она могла позволить себе много больше остальных. Например, по-настоящему модную одежду и дорогую косметику. Или долгие заграничные поездки. Даже издание своих поэтических книг – с иллюстрациями и в твёрдой обложке. На литературную общественность – советские ручной вязки свитера, чересчур просторные в плечах костюмные пиджаки у мужчин, серо-бутылочное нечто у женщин – всё это производило впечатление едва ли меньшее, чем воображаемые гэтсбиевские балы.

Её считали красавицей, но это скорее была дань её статусу – слишком тонкая переносица и близко сидящие, буквально сползающие к центру, глаза делали её лицо похожим на закрученный конец карамельного фантика

Её голос будто всю жизнь плескался в горячей ванне – столько в нём было ленивого пафоса и самодовольства. 

Конечно, она считала себя поэтессой – и очень талантливой. Если говорить только между нами и только шёпотом – она считала себя духовной сестрой (предполагаю, что младшей) Иосифа Бродского. Вообще, Бродского любили все, он был в наших краях эталонным поэтом, воплощением поэзии как таковой. Это бывает, если долго сидеть в тюремном бараке и вдруг услышать откуда-то издалека обрывки напыщенного марша – уличный оркестр проходит неподалёку, а с непривычки кажется, что сама музыка.

Однажды на литературном вечере АР читала стихи. Нараспев, конечно. А потом, во время обсуждений, смаковала подробности своего мировоззрения. Мы все умрём и просто исчезнем, говорила она, Бога нет, Рая нет, ничего нет. А через пару недель, снова читая (на этот раз путевые заметки о Венеции) вдруг выдала: я была на могиле у Иосифа Александровича, принесла ему свою книжку, и он говорил со мной, сказал мне спасибо. «Как же? – заголосили мы все разом, – ведь загробного мира ни в каком варианте нет!»

«Это же Бродский!» – был сокрушающий ответ.

«Донецкая сага в фруктовом чаепитии утреннего шахтерского радушия» Анатолий Меланий

Для АР все существовавшие в Донецке площадки литературной репрезентации были мелковаты, поэтому она создала свою. Ахматова делила людей на два типа, вещала АР свите, чай-собака-пастернак и кофе-кошка-мандельштам. «Вот я человек полностью второго типа, полностью!» Так и назвали новорожденную поэтическую гостиную – в честь её типа.

На открытии была презентация нового сборника стихов АР, очень пышно обставленная. Чёрно-белая обложка с поэтессой в главной роли, героиня эротична и независима одновременно, фотограф нашёл идеальный баланс, но и она, она тоже – неимоверно хороша. Официанты разносят маленькие шоколадки с тиснёным профилем хозяйки салона – их можно брать бесплатно к заказанному у барристы кофе. Поэты из свиты читают стихотворные посвящения её гению. Между поэтическими блоками она пересказывает маленькие личные трагедии, позволившие ей глубже понять эту очень непростую жизнь.

Сейчас она замужем, у неё дети, время боли и страданий прошло, и она осмысливает свой большой жизненный опыт, но, с другой стороны, поэт никогда не бывает в гармонии с жизнью, поэт – это человек без кожи, вспомните Мандельштама, вспомните затравленного Пушкина!

И я хочу помочь поэтам, говорит АР, я хочу создать пространство – пусть небольшое, камерное, но пространство для избранных – в котором поэтические голоса были бы услышаны! И я сама буду подбирать гостей для моего духовного дома, и в выборе я буду полагаться на свой вкус и своё понимание! Зал взрывается аплодисментами, и я не знаю, что ещё к этому добавить.

Камбала

У донецкого литературного процесса были свои спонсоры и своя литературная иерархия.

На самой верхушке взгромоздились лауреаты Русской премии – ежегодного поощрительного приза лучшим  русскоязычным писателям зарубежья. Если мне не изменяет память, у нас их было трое – и среди них настолько суровые и значительные люди, что не рискну дальше развивать эту тему. Сразу за ними шли авторы, чьи книги когда-либо издавались в московских издательствах. Потом местные знаменитости – лауреаты донецкого литературного фестиваля «Камбала».

«Рояльная поэма династической философии кромешного психологического интеллектуализма» Анатолий Меланий

В последний раз его проводили в 2012-м, из Киева приехал известный бард и переводчик, человек тончайшего вкуса, по выражению организатора фестиваля профессора К. На открытой ресторанной площадке, недалеко, кажется, от центра установили сцену и под руководством потеющего спонсора внесли на неё коробки с Пушкиным, Маркесом и кофемолками – материальным выражением премии. Установили три удобных дивана – для мэтров донецкой словесности; и охапку грубых деревянных стульев – для обычных смертных.

Из маленького городка приехал большой поэт и давал интервью местному телеканалу. За его спиной сбились в плотный комок другие большие поэты – и тоже были запечатлены. Совсем ещё молоденький Конфетка широко развалился на мэтровском диване и был очень доволен собой. Томные и бледные филологини скромно приседали на самый краешек самых крайних стульев.

Начали читать стихи – и читали долго. Сначала дипломанты, потом лауреаты и призёры. Профессор К. и спонсор выступили в роли конферансье. К. произносил витиеватые метафизические речи, спонсор кивал головой и подавал материальный эквивалент.

Книжки дарили подающим надежды, а достигшим высот полагалась кофемолка

Поэты запинались от волнения или звонко произносили манифесты сверхнового искусства. Тут уж всё зависело от темперамента. Бард спел пять своих песен под дружественные хлопки публики. Стало тихо и вдруг – все были уже в сонном оцепенении, отсюда и неожиданность – так вот, вдруг всё закончилось. По залу разошлась разочаровательная рябь. Слишком много достойных и даже парочка больших остались без сваренного с помощью современных технологий кофе. Профессор К. вышел в самый центр сцены, чтобы принять удар на себя. «Я поздравляю тех, к кому жюри сегодня было благосклонно, – сказал он, – будьте достойны своих наград. А тем же, кому не повезло, хочу напомнить о Маркесе, – напряжение среди публики достигло предела, – первая премия, которую он получил в своей жизни – была Нобелевская премия!»

Под громкие аплодисменты спонсор приобнял двумя руками за плечи киевского барда и профессора К. и повёл их вглубь ресторана, где был для избранных накрыт пристойный стол, а я подумал о том, что Маркес, кажется, получал престижную премию Сервантеса, а если и нет, то – это я знал наверняка – он точно получал по лицу от другого нобелевского лауреата Марио Варгаса Льосы – за то, что переспал с его женой – а это уже немало…

У Брайнина

Мы с Марко познакомились, кажется, в декабре 2012-го.
Он приехал в Донецк из Италии, чтобы завязать контакты с местными писателями – и это было огромным событием для нашей – пафосной, но бесцветной – провинции.
По интеллектуальным кружкам разлетелись слухи: приехал иностранец, и его интересует поэзия, а ещё интересует проза. 

Профессор Кораблёв, душа одной из самых влиятельных литературных групп, запланировал устроить большие чтения – для этого был выбран богатый, просторный дом поэта и мецената Григория Брайнина. Его называли между собой «донецкий Дом с химерами» – и в этом был свой стилистический резон

Был поздний вечер. Дороги я не знал – нужно было переходить кальмиусский мост, а я никогда не бывал в той части города. Кораблёв проинструктировал: если потеряетесь – звоните, но потревожить возвышенного и метафизического профессора звонком я не решился. Долго блукал, и, наконец, вышел к чёрному, в два человеческих роста, железному забору. Перед входом собралась кучка пританцовывающих наших. И я понял, что на месте.

«Архитектоническое воплощение творца с моноклем» Анатолий Меланий

Ждали Марко. Когда он подошёл через несколько минут после меня, нас запустили в большой, серый от ночного снега, двор. В доме играл интеллигентный джаз, пылали камины, и ковровые дорожки расчерчивали холодный (мраморный?) пол. Кажется, было вино, но я, ввиду своего невыносимого занудства. не обратил на это внимания.

Марко усадили в центре большой комнаты на роскошное царственное кресло, а вокруг него сели главные люди донецкой словесности. Какой-то шутник (кажется, Верховский) шепнул ему на ухо, что так в Украине живут элитарные поэты. Марко был смущён. На полу прямо перед ним лежала с блеском выделанная шкура какого-то зверя Начали читать. Кораблёв представлял каждого нового литератора гостю. Я не могу вспомнить точно, кто был на том вечере, но по моему ощущению, были почти все.

Многие из читающих (например, я) видели в этом мероприятии контрольно-пропускной пункт во всемирную литературную славу. Это было торжественное и, как я теперь понимаю, очень полезное ощущение

Марко слушал с приятной и сдержанной улыбкой. Чтецы сменяли друг друга, скромные, преисполненные внутренней непризнанности, которая вот-вот должна была разрешиться ошеломляющим итальянским успехом.

Я читал отрывок из большого рассказа в булгаковском вкусе и стихотворение про Авиценну. Григорий Брайнин пожал мне руку, и сказал, что это хорошее начало: мне приятно до сих пор.

Потом был кофе-брейк, писатели задумчиво ходили по комнатам, потирая подбородки и кивая на обрывки разговоров, прибиваемые к ним со всех сторон. В кофе-брейке для писателя есть что-то очень притягательное и значительное. С одной стороны, ты просто пьёшь кофе или коньяк и перебрасываешься с друзьями заезженными цитатами, а с другой – это же коммуникативная часть творческого процесса, и Тургенев и Фицджеральд поступали так же, без этого ни будет публикаций, не будет известности, в общем, это классическое «приятное с полезным», так что все просто лоснились от удовольствия.

У нас с Марко завязался разговор, и мы вышли на перекур. Я почувствовал, что час пробил и всучил ему распечатку своего рассказа. И даже (о, ужас!), расписался на ней. Марко тут же, при свете зажжённой сигареты, углубился в чтение первой страницы, и потом невозмутимо сказал, что мне нужно познакомиться с Алексеем Никитиным (украинский писатель, как раз один из лауреатов Русской премии. – Свои). Это было даже не пожелание, а предсказание, но я тогда об этом ещё не знал.

Дом механизмов

Гризли был содержателем галереи итальянского искусства, заслуженным работником культуры Украины и кандидатом исторических наук в одном флаконе. Чем он зарабатывает на жизнь, было совершенно непонятно, но у него была идея, и он привлёк меня к её воплощению. Однажды вечером мы встретились в кофейне в центре города с его помощницей Машей – всё было по-взрослому, ручки, блокноты, серьёзный тон, неразбавленный кофе, два мобильных телефона на столе перед ней – и начали обсуждать его проект. Если коротко, у него был полузаброшенный дом недалеко от города, и он хотел сделать там арт-резиденцию – Дом механизмов. Название странное, да, думаю, оно было как-то связано с ностальгией по советскому. Гризли хотел делать выставки интересных художников и проводить андеграундные поэтические чтения.

«Семь зрительных масок небывалого уровня повседневности на кончике стертого колонка» Анатолий Меланий

Летом, рассказывала Маша, там будет что-то типа дома отдыха для интеллигенции, бассейн, лужайка, веранда, фрукты – всё как нужно. Гризли ищет креативную молодёжь, продолжала она, ему нужны свежие идеи, нужна энергия. Я закивал и многозначительно отпил из чашки. Мы хотим разрывать шаблоны, не унималась Маша, и разрушать стереотипы: поэтому мы сегодня здесь.

Перво-наперво решили провести в Доме механизмов большой творческий вечер – проба пера, так сказать. Пригласили перспективных художников и литераторов. Организовали два небольших автобуса для их перевозки. Накрыли приятный, ни к чему не обязывающий стол. Была музыка. Началось общение. Гризли ходил между гостями с приятнейшей улыбкой, в шарфе и элегантных очках. Читали стихи, похлопывали по плечу, рассматривали картины. Говорили об утончённом. Сдержанно приветствовали друг друга аплодисментами. Снисходительно переглядывались, если стихотворение было «не очень».

Несмотря на то, что до Дома механизмов ехать было очень далеко, и на случайных посетителей выставок и чтений не приходилось надеяться, решили продолжать «этот формат». Но был уже январь четырнадцатого и кроме этой первой выставки ничего так и не провели

Гризли переехал в Киев, курировал какие-то «творческие пространства», часто ездил в Донецк, даже пожимал руку покойному нынче, а тогда бывшему на самом пике известности ньюзмейкеру Захарченко, а когда мы случайно встретились на Книжном Арсенале (ежегодный литературный фестиваль, проходит весной в Киеве. – Свои), прошептал что-то, проходя мимо, я так и не разобрал.

Первый украинский

Первый украинский литературный фестиваль провели в Донецке в мае 2014-го года.

Он собрал в одном месте почти всех оголодавших донецких интеллектуалов и привлёк ещё нескольких из других регионов Украины. Среди приехавших был один известный беллетрист из Львова, когда о нём говорили литературные критики, то обычно говорили следующее: «вкраинський Борхес» или «вкраинський Эко». О нём можно рассказать много поучительных историй, но я расскажу вот эту, очень короткую.

«Вечереет на хуторе близ Диканьки…» Анатолий Меланий

Во время фестиваля беллетриста обступили восторженные аборигены и стали наперебой задавать вопросы: что думает галицкая интеллигенция по этому поводу? А что думает по вот этому? Беллетрист в ответ важно и рассудительно вещал. Я тоже аккуратно подступился к нему и предложил интервью. Он окинул меня оценивающим взглядом, хмыкнул на мою молодость и сказал, что у него от долгих разговоров пересохло в горле, но всё-таки по великой милости своей кое-что он расскажет. «Коли в одному російському журналі вийшло моє оповідання, – рассказал он, – московські критики написали, що таке можливе тільки в українській літературі, тільки українці здатні таке написати, в російській літературі такого й близько немає».

Я запомнил эту увлекательную историю и теперь вот передаю её вам.

Превратности оценочных суждений

Самая влиятельная литературная студия в Донецке собиралась при ДонНУ. Её вёл известный литературовед профессор К. Почти все донецкие литераторы хотя бы раз выступали по приглашению профессора. Иногда приезжали гости из других городов. В конце мая четырнадцатого года закрывали очередной сезон студии – уже под аккомпанемент канонады. Читала киевская поэтесса Ж/Б, она приехала в «охваченный войной город» для того, чтобы «рассказать о героической борьбе украинцев против деспотии», чтобы рассказать о Майдане. Она завывала и рвала скрюченными пальцами воздух, декламируя свою актуальную гражданскую лирику. Со временем, уже вернувшись в Киев, она вдруг резко изменила мнение и начала рассказывать об «угнетаемых хунтой жителях Малороссии». Впрочем, её интонации остались прежними.

После бурных эмоциональных чтений и квазиинтеллигентной идеологической перепалки слово взял какой-то бородатый мужчина, которого я до этого времени ни разу на собраниях на видел. «Пройдёт совсем немного времени, – сказал он, – и все мы будем вспоминать этот вечер и всю эту жизнь, со всеми её подробностями и обстоятельствами, как Золотой век, как время, когда мы были счастливы». И замолчал.

Да, да, да: верно, верно, верно, закричали одни.

Нет, нет, нет: враньё, враньё, враньё, закричали вторые.  

«Мой папа – шахтер» Анатолий Меланий

«Корректировщицу взяли! Мы тут ее разденем, маячок поищем»: публикуем главу из книги «Время снов»

Несанкціонована героїня. Фрагмент з нової книги Олени Стяжкіної «Стигма окупації»

Книги, которые повлияли на меня. Известные переселенцы и жители Донбасса – о том, кого стоит читать

***

Чтобы читать эксклюзивные истории про восток первыми, подписывайтесь на нашу страницу в фейсбуке.